Сергей Смирнов 
Проект "Эволюция ‑ 2"

Сергей Смирнов

Проект "Эволюция ‑ 2"

Я увидел его сразу, как поднялся на край скалы и глянул вниз, на широкую ледяную реку. Его нельзя было не заметить: день был ясен, солнце стояло в зените, ледник сиял матовой белизной ‑ и бурая фигура на нем казалась каким‑то болезненно‑инородным предметом…
Две недели я бродил кругами по горам, зная, что он должен появиться… Снежный человек… гоминоид… йети… Вот он, передо мной ‑ и впервые я не удивился встрече. Я лишь почувствовал страшную усталость и не смог пересилить себя ‑ присел на гранитный выступ. Я чувствовал себя человеком, которому попала в руки карта с указанием, где зарыты сокровища… который рыл яму многие годы, не веря в обман, ‑ и вот наконец наткнулся… на позеленевший грош.
Больше тридцати лет, каждый год, я ухожу на поиски… и возвращаюсь несолоно хлебавши. Еще четверть века назад мог бы похвастаться тем, что я видел. Теперь поздно: и раньше вряд ли бы мне поверили, а теперь ‑ и подавно. Слишком уж много чудес повидал. Да, теперь я наверняка единственный в своем роде очевидец, видевший лох‑несское чудище, снежного человека, мокеле‑мбембе…
Трижды передо мной над водами Лох‑Несса появлялась горбатая спина и змеиная голова на длинной шее… Я терпеливо дожидался урочного часа, и, когда озерная гладь начинала колыхаться, расходясь кругами от темной живой массы, я замирал, затаив дыхание, и сердце билось часто и гулко… Я не бегал по берегу, ища новых очевидцев, свидетелей моего открытия, даже не брал с собой фотоаппарат ‑ мне он не был нужен… У меня была иная цель, хотя заведомо знал, что там, в Шотландии, вряд ли сумею ее достичь, все равно я не жалел времени и средств, чтобы организовать поездку. Тогда мне было достаточно увидеть и удивиться.
То же стремление толкало меня в Тропическую Африку. Мне удалось увидеть мокеле‑мбембе, динозавра из африканских сказаний… Когда затрещали кусты, будто сквозь чащу ломился бегемот или слон, я попросил проводников отойти и оставить меня одного. Они уставились на меня, как на самоубийцу:
‑ Мокеле! ‑ махнул рукой старший, пригибаясь и делая страшные глаза. ‑ Если мы вернемся без вас, нам не миновать окон с решетками.
Я протянул ему заранее написанное письмо и крупную сумму денег.
‑ Скоро вернусь, ‑ заверил я проводника. ‑ А если что случится со мной, то эта бумага гарантирует вам спокойную жизнь.
Медлить было нельзя, и я ринулся сквозь кусты в направлении треска. Я был уверен, что если к реке пробирается именно он, а не бегемот или какая‑нибудь действительно уцелевшая с мезозоя нечисть, то это чудовище меня не тронет. Мокеле, живущий на родине своего легендарного прототипа с середины тридцатых годов двадцатого столетия, для людей неопасен… Уже у самого берега я увидел громадную тушу. Неуклюже переваливаясь с боку на бок, он добрался до воды и не сошел, а сразу целиком, как валун, завалился в реку с шумным всплеском ‑ и мигом исчез в мутной глубине… или растаял…
Я стоял, завороженно глядя на расходящиеся в стороны волны… «Это он! ‑ пришла ко мне запоздалая мысль. ‑ Конечно, он!»
Только тут я вспомнил о рассованных по карманам пробирках и кинулся к берегу… Поздно. Я вернулся домой в Москву с пустыми руками.
За четверть века я облазил весь Памир, бывал на Тибете и в Гималаях. Дюжину раз мне везло: я настигал существо, зовущееся «снежным человеком» ‑ и всякая новая встреча заставляла меня замирать с раскрытым ртом. Я ни разу не снял его на пленку: у меня никогда не было желания кого‑либо убеждать в его существовании или хвастаться званием очевидца. Я искал иное, но тайна всегда ускользала от меня.
И вот я перестал удивляться: я почувствовал, что очередная встреча вновь кончится неудачей…
В наследство мне досталось завидное здоровье: сейчас, в начале седьмого десятка, я еще способен карабкаться по скалам, хотя уже и не так проворно, как в молодости, могу переносить большие высоты. Еще на десяток лет меня хватит ‑ и кого‑нибудь из своих «старых знакомых» я успею повидать вновь. Но кому нужен очевидец, который молчит, пусть даже из благородного помысла, ибо доказательств того, о чем он должен рассказать людям, у него до сих пор нет… Вот что гнетет меня. Пока я не раскрою секрета, пока мои коллеги не перестанут пожимать плечами, утверждая, что в привезенных мною с гор образцах «нет ничего особенного», а, напротив, растерявшись, раскроют рты, ‑ до того дня нечего завидовать мне, очевидцу, единственному, быть может, ныне человеку, посвященному в тайну всех этих необычных созданий.

…Маттео Гизе. Так звали их создателя… Специалисту в области микробиологии это имя должно быть знакомо… Выходец с юга Италии. Низкорослый, коренастый. Густая черная шевелюра со спадавшей на лоб тонкой, чуть завивающейся прядкой. Карие, очень живые глаза. Таким я его запомнил. Он часто заразительно хохотал и жестикулировал, как дирижер джазового оркестра. Ему бы больше солидности, заносчивый холодный взгляд ‑ и он, пожалуй, стал бы необыкновенно схож с тем маленьким корсиканским капралом, который полтора века назад устроил в Европе кровавую бойню…
Я познакомился с ним летом двадцать девятого года. Мне, студенту Московского университета, в ту пору было чуть больше двадцати, и я только‑только начинал постигать тайны микробиологии. Маттео Гизе был старше меня лет на пятнадцать, еще весьма молод, но о нем уже во всеуслышание уважительно отзывались западные корифеи моей науки.
Он приехал в Москву с группой европейских специалистов по
приглашению Академии наук и посетил нашу лабораторию. Он вошел к нам подтянутый, в кремовом пиджаке, светлых клетчатых брюках и белоснежных ботинках. Его лицо было бронзовым от загара, а улыбка ‑ столь ослепительна и артистична, словно он готовился предстать перед огромным залом, до отказа заполненным поклонниками его таланта. Едва поздоровавшись, он сорвался с места, невесомой танцующей походкой промчался по лаборатории, оставляя за собой аромат дорогого одеколона… Он заглянул всюду, едва ли не во все наши пробирки, микроскопы, установки, а осмотрев все, захлопал в ладоши и выпалил:
‑ Брависсимо!
Мне подумалось, что этот человек шагнул к нам в лабораторию прямо с набережной Неаполя или Рио‑де‑Жанейро.
Все изъяснялись с ним на немецком, я немного знал итальянский и, рискнув ублажить «маэстро», к слову прочел ему несколько строк из современного поэта, соотечественника Гизе, Марио Пратези. От восторга Гизе вскочил, едва не опрокинув стул… Мне стало не по себе, а Гизе с той минуты начал рассказывать о своих исследованиях, обращаясь только ко мне, и тем поставил меня в неловкое положение перед руководством института, где я носил пока чин лаборанта.
В ту пору слова «ген» и «генетика» еще не считались для нас запретными, и, помню, мы весь вечер проговорили о законах наследственности и перспективах их практического использования. Именно тогда, в июне двадцать девятого, я впервые услышал от Гизе словосочетание «генная инженерия», то самое словосочетание, что ныне на языке у моих коллег и, быть может, всего через каких‑нибудь два десятка лет будет определять одну из ведущих отраслей науки, а то и промышленности.
Вновь я встретился с профессором Гизе в конце тридцать четвертого года в Лондоне, на Международном конгрессе. Между нашими встречами я прочел полтора десятка его статей: он занимался влиянием радиоактивности на культуры бактерий.
Он первым заметил меня и подлетел с такой быстротой, будто боялся, что я успею провалиться сквозь землю.
‑ Здравствуй, дорогой большевистский коллега! ‑ выпалил он на родном языке так, что все, кто оказался в тот момент в холле гостиницы, замерли и изумленно посмотрели в нашу сторону.
Крепко пожав мне руку, он отошел на шаг, оглядел меня с головы до ног и потрогал лацкан моего пиджака.
‑ О! Костюм солидного человека, умеющего произвести впечатление. Галстук… туфли… Все с большим вкусом. ‑ Он подмигнул мне и громко расхохотался. ‑ Ты еще совсем молод, но, вижу, рано пошел в гору… Это самое верное начало. В гору надо идти смолоду и сразу, пока хватает дыхания, отдавать все силы на подъем… надо сразу подняться как можно выше… И не оглядываясь, дорогой мой красный синьор, ни в коем случае не оглядываясь. Иначе собьется дыхание или потеряешь запал… или, того хуже, испугаешься высоты… Потом, после сорока, уже можно позволять себе привалы, выбирать тропы полегче, чтобы вели в обход отвесных скал… А в шестьдесят, даже если не успел добраться до самой высокой вершины, уже имеешь полное право повернуться к ней спиной, сесть на краю и поболтать ножками, бог простит.
Он снова расхохотался, а когда успокоился, спросил меня о моих успехах. Я раскрыл было рот, но он не дал мне сказать и слова.
‑ Я читал, читал. Очень хорошо для начала! ‑ быстро проговорил он и, увидев, что я не понял его, назвал две статьи, написанные мною в соавторстве с моим учителем.
Я, конечно, был польщен и в ответ рискнул высказать свое мнение о его работах, о всех работах профессора Гизе, которые довелось прочесть. Он слушал меня очень внимательно, кивал, но вдруг стал загадочно улыбаться… Я говорил одно, но думал о другом, меня волновал его странный взгляд… Наконец он поднял руку, вежливым жестом останавливая мой панегирик.
‑ Вы нравитесь мне, синьор Булаев, ‑ сказал он с неожиданной серьезностью, перейдя вдруг на «вы». ‑ Я завистлив и не люблю никаких мнений. Но вы мне нравитесь. Многие люди честны, но мне не нравится самолюбивая, заносчивая честность. Я ‑ за простую честность… Я вижу ее в вас… Простите меня за идиотский вопрос: вы случайно не агент ЧК? ‑ Он так и произнес эти две буквы, аккуратно, с расстановкой, с мягким итальянским «ч».
Я опешил.
Он улыбнулся и махнул рукой:
‑ Не берите себе в голову… эту мою выходку… Вы уедете домой, в свою Россию… канете в свою тайгу, и никто не узнает о том, что я вам скажу… если только вы не агент ЧК… Мне, честно говоря, опротивела Европа: в ней слишком тесно, слишком людно, чтобы даже говорить на ухо и не бояться… Я рос в бесхитростной семье, а теперь мне слишком многое приходится скрывать… Я порядком устал.
Он подвинулся ко мне и зашептал, стараясь не жестикулировать:
‑ Я предупреждаю вас, коллега, не читайте больше мои статьи… Не приведи господи, собьют они вас с пути праведного… я бы и перекрестился сейчас, но боюсь ‑ поздно… Все эти статейки… хм… как бы это лучше сказать?.. Камуфляж… маскарад…
Он прикрыл лицо руками, изображая карнавальную маску.
Я смотрел на него с недоумением, и он грустно вздохнул.
‑ Вы не бывали в Шотландии? Я покачал головой.
‑ Появится возможность, обязательно посетите эти прекрасные ландшафты. Особенно ‑ озеро Лох‑Несс. Запомните: Лох‑Несс.
Он замолчал и долго смотрел мне в глаза, словно призывая догадаться о чем‑то…
Желая поскорее отделаться от роли ничего не понимающего собеседника, я улыбнулся ‑ вероятно, весьма принужденно ‑ и сказал:
‑ Вы говорите загадками, синьор Гизе, но, я надеюсь, вы не намекаете мне на то, что вот‑вот бросите микробиологию и станете агентом итальянской разведки в Шотландии. Странно было бы встретить вас в клетчатой юбочке.
Гизе взорвался хохотом, но быстро осекся и снова посерьезнел.
‑ Нет, ‑ ответил он, ‑ этого не случится. Я люблю свою науку. Скажу вам по секрету, передо мной открываются колоссальные перспективы. Мне дают такие огромные средства и штат, как если бы я не с пробирками возился, а строил «Титаник». Меня приглашают в Берлин и предлагают лабораторию, где все будут меня слушаться беспрекословно.
Весть эта меня не обрадовала, я хотел было смолчать из такта, но Гизе так располагал к откровенному разговору, что я не сдержался:
‑ Вы хорошо представляете себе, на кого вам придется работать?
Он долго пристально смотрел мне в глаза, словно пытаясь найти в них осуждение… или презрение.
‑ У вас, красных, с пеленок на уме одна политика, ‑ сказал он беззлобно. ‑ Меня же тошнит от первых страниц газет… Вот так‑то, синьор коллега. Между прочим, законы наследственности, теория относительности… и всемирное тяготение тоже ‑ все они и при капитализме, и при вашем архизамечательном социализме остаются таковыми, какие они есть.
Во мне вскипела обида, и я добавил, плохо скрывая сарказм:
‑ И при фашизме тоже?..
Гизе помолчал, но обиды в его глазах я не заметил. Он лишь снисходительно улыбнулся и кивнул:
‑ И при фашизме. Тоже… К тому же не забывайте, что у меня дома правит лучший друг немецкого ефрейтора… Я выбрал из двух зол то, на котором можно больше заработать. Я имею в виду знание, а отнюдь не деньги, коллега.
Я немного растерялся и не нашел ничего лучшего, как привести еще один довод, не самый сильный из тех, какие можно было бы найти:
‑ Я с трудом представляю себе, что нацистам нужна какая‑нибудь иная микробиология, кроме военной… Как насчет выведения смертоносных бацилл, синьор Гизе?.. Гипотетическому агенту ЧК хотелось бы узнать поподробнее…
‑ Они тоже не дураки, ‑ усмехнулся Гизе. ‑ Не те, которые пришли к так называемой власти, а те, которые реально управляли и будут управлять страной… Выпусти чуму, и ее вернет ветер. А кто сеет ветер, пожнет бурю. От чумы немцы умирают так же запросто, как русские, итальянцы и все прочие… двуногие… Повторяю, коллега, я не политик, и перспектива наконец поработать в свое удовольствие меня вполне устраивает… Судить же станем по плодам… Впрочем, что вам цитировать: Евангелие вы тоже не уважаете.
Третья, и последняя, наша встреча состоялась четыре с полови‑
ной года спустя, тоже в Европе. Это был Париж, начало февраля тридцать девятого года.
В один из вечеров ко мне в номер постучал мальчик‑посыльный и передал мне небольшой, хорошо запечатанный конверт. Вскрыв его, я обнаружил в нем две рождественские открытки, исписанные беглым угловатым почерком.

«Синьор Булаев! Простите меня, ради бога, за то, что доставляю Вам беспокойство. Но Вы ‑ тот самый человек, который волею небес избран моим душеприказчиком. Молю Вас, не откажите! Я долго думал, прежде чем решиться на это, понимая, что в наше мрачное время уже одним дальним знакомством с Вами рискую навести на Вашу судьбу темную несмываемую тень.
Я молю Вас завтра в пять пополудни быть в кафе «Все цветы». Как войдете, садитесь справа за ближайший к выходу столик, причем ‑ лицом к двери. (За этот столик редко кто садится, но будет все же лучше, если Вы явитесь загодя.) Надолго я Вас не задержу. Ради всего святого, когда увидите меня, сделайте вид, что мы не знакомы и Вы меня не замечаете. Храни Вас Мадонна! Искренне Ваш Г.».

Постскриптумом письма была строка из Марио Пратези.
Я долго колебался, боясь, что могу стать жертвой некой хитроумной провокации. Тучи над Европой сгущались, все были насторожены, и никаких безобидных объяснений столь странному приглашению мне в голову не приходило.
Однако я все же решил пойти в условленное место… я предупредил своего коллегу, с которым приехал в Париж, в Пастеровский институт, сказав, что собираюсь уйти на пару часов в кафе «Все цветы», куда меня пригласил один старый парижский знакомый, сотрудник института, но к ужину обязательно вернусь.
Я взял такси, высадился за квартал до кафе, прошелся по всем близлежащим магазинам и за десять минут до встречи уселся за указанный в открытке столик.
Я волновался и не нашел ничего лучшего, как только замаскироваться с помощью газеты и большой чашки черного кофе. Второй, соседний стул я намеренно загромоздил своими покупками.
В семнадцать ноль‑ноль на матовом стекле двери обрисовалась тень в широкополой шляпе, дверь распахнулась, и на порог ступил Маттео Гизе.
Я едва узнал его. Он страшно похудел и осунулся. Я вспомнил, что раньше у него всегда была легкая улыбка на губах. Теперь губы его были совершенно неподвижны и плотно сжаты. Поля шляпы были отогнуты вниз и почти полностью скрывали глаза. Одет он был как всегда шикарно, но на этот раз весьма небрежно.
Поначалу я даже не сообразил, заметил он меня или нет… Я вообще пребывал в полнейшем неведении, и сердце мое бешено колотилось.
На пороге кафе Гизе замешкался, словно бы пытаясь понять, туда ли попал, и, расстегнув плащ, достал из кармана пиджака футляр для очков.
В этот миг что‑то звякнуло… Доставая футляр, Гизе как бы невзначай вынул из кармана связку ключей и уронил их прямо у ножки моего столика. Я едва успел сообразить, что не должен нагибаться за его ключами.
Гизе засуетился, надевая очки ‑ в очках я видел его впервые, ‑ затем долго разглядывал пол вокруг и наконец заметил потерю. В левой руке он держал свернутую трубкой газету, и, как только он нагнулся за ключами, из нее выскользнул круглый сигарный футляр… Профессор тут же откатил его краем газеты мне под ноги.
Я все это видел, на миг ужаснулся тому, что итальянец и вправду впутал меня в какую‑то темную историю, интересующую по меньшей мере чью‑то контрразведку, но отступать было некуда ‑ и я прижал футляр носком ботинка.
Гизе между тем поспешил к стойке и, пробыв в кафе всего несколько минут, вышел без оглядки. Вероятно, он изобразил спешащего человека, которому уже не обойтись без чашки кофе.
У меня разболелась голова. Просидев еще минут десять, я огляделся и, не заметив ничего подозрительного, откатил футляр к стулу, нагруженному покупками. Собирая свертки, я ронял их на пол и таким образом исхитрился нагнуться за тайной передачей.
До гостиницы я добрался без приключений на городском транспорте… Впрочем, в дороге меня не оставляло ощущение, что за мной следят. Я пытался успокоить себя мыслью, что если бы явка была раскрыта, то разумнее всего было брать нас обоих на месте с поличным…
В сигарном футляре я нашел плотно свернутый лист бумаги с машинописным текстом через один интервал, несколько фотографий и еще одну рождественскую открытку, исписанную тем же почерком, что и те, что были присланы мне накануне.
Первым делом невольно я перебрал фотографии. Одна из них была групповой: посреди какого‑то лабораторного помещения были сняты пятеро: трое в белых халатах, остальные ‑ в черной форме офицеров СС… Знаков отличия я не знал, но по солидным фигурам предположил высокий ранг… Среди «белых халатов» был и Маттео Гизе. Все непринужденно, с оттенком делового довольства, улыбались… Остальные фотографии были портретами незнакомых штатских личностей с нордическими чертами лица.
Открытка содержала следующие слова: «Я думал послать Вам эти фотографии и свое письмо прямо в гостиницу и не устраивать Вам все эти шпионские трюки, которые, несомненно, произвели на Вас угнетающее впечатление, но не решился. Быть может, я оказался не прав, но мне трудно убедить себя, что я глупее их».
Я могу похвастать хорошей памятью: прошло больше тридцати лет с того вечера, а я помню текст письма, которое прочел всего дважды, почти наизусть:

«Уважаемый синьор Булаев!
Однажды я осознал, что одного лишь Вас, красного атеиста, я могу сделать своим исповедником, ‑ и я страшно удивился своему открытию. Когда‑то Вы прочитали строки из Марио Пратези. Это ‑ одно из моих любимых стихотворений. Тогда я сразу признал, что Вы могли бы стать мне близким другом… К тому же я пришел к выводу, что только вы, русские, не подавленные фрейдизмом, не угнетенные мелочностью, благополучием и риторикой, ‑ только вы будете способны изгнать из Европы вселившегося в нее дьявола. Вы сделаете то, что уже не под силу всем католикам, праведным и грешным, прочитай они хором хоть тысячу молитв. Помоги Вам господи!
Я случайно узнал, что Вы приехали в Париж, и понял, что это ‑ мой последний шанс.
Последнее десятилетие объектом моих интересов были не бактерии, а простейшие, особенно колониальные формы. Главная тема моих трудов и размышлений осталась незыблемой: наследственность и радиоактивность.
Сразу перейду к существу дела, ибо пишу не мемуары Нобелевского лауреата, а скорее отстукиваю короткий сигнал SOS (хотя спасти мою душу сможет теперь, по‑видимому, только та служба, что некогда унесла из лап Мефистофеля душу старика Фауста).
Итак, мне страшно повезло. Волею чистого случая я сделал открытие… С помощью направленного воздействия мне удалось вывести формы простейших, которые были способны невероятно быстро размножаться и при определенных, заданных, условиях образовывать самые невероятные виды и объемы колоний. Когда формирование колонии завершалось, то размножение обычно сходило на нет.
Если Вас уже охватило сладостное предвкушение, вынужден Вас разочаровать: я не предлагаю Вам быть своим наследником, синьор Булаев. Я не сообщу Вам ни вида простейших, ни способа воздействия. Ныне я ни на миг не сомневаюсь, что мое открытие может принести человечеству только зло, какой бы партии ни достались его плоды. Простите мне мое классовое невежество. Я унесу свою тайну в могилу, чтобы не делить ни с кем вину и честно предстать с ней на Страшном Суде.
Итак, передо мной открылась фантастическая перспектива: за кратчайший срок повторить, смоделировать появление на планете многоклеточных организмов. Эта идея приводила меня сразу и в восторг, и в содрогание. Легко ли было не поддаться искушению? Вы ‑ истинный ученый. Вы меня поймете. Реальные последствия таяли в тумане розовых грез и предвкушения славы. Я чувствовал себя демиургом, запускающим на Земле новый виток эволюции.
Мне не хватало новейшего оборудования и кое‑каких средств. Меценат нашелся на удивление скоро. Сдается мне, что приборы и штат покладистых подчиненных я получил прямо из рук Сатаны… У меня оставался еще шанс опомниться, но этот тип, как ни странно, предложил обыкновенные чернила, и я подписал контракт. Он был представителем некоего германского концерна. Имя не имеет значения, наверняка оно вымышленное. Само заведение, финансируемое концерном, было секретным, и я обязан был хранить тайну ведения своих работ («до окончательного результата» ‑ так было записано в контракте, и это меня обнадежило). Это произошло в конце двадцать девятого года. Мне было предложено еще некоторое время гастролировать по Европе и писать статьи на любые темы, кроме главной.
Мое предприятие получило в секретных документах наименование «Проект „Эволюция‑2"», что, признаюсь, подстегнуло мое честолюбие.
Спустя два года после начала разработок я уже был готов к проведению натурных испытаний. Я сообщил своему начальству, что, хотя колонию «первого поколения сборки» легко дестабилизировать или уничтожить, полной гарантии контроля и изоляции быть не может, поэтому эксперименты целесообразно вести за пределами Европы: например, в глухих районах Африки или Латинской Америки. «Представитель концерна» в ответ на мои предостережения вкрадчиво улыбнулся и заговорил со мной эпическим тоном, весьма свойственным современным германским нибелунгам.
‑ В мировом фольклоре, ‑ начал он, ‑ есть много упоминаний о драконах и других чудовищах. Силен не тот, кто их побеждает мечом, а тот, кто сможет их приручить, стать их хозяином. Итак, первая попытка… В стороне от материка, в горах Шотландии, есть озеро Лох‑Несс, весьма глубокое и таинственное. Ходят легенды, что в нем живет и прячется некое чудовище. Я предлагаю вам (предложение прозвучало тоном приказа) сделать старые слухи достоверными…
Так была проведена операция под кодовым названием «Гидра‑1». Вскоре в европейских газетах появилась фотография «озерного змея». Вы видели ее? Если нет, то непременно когда‑нибудь увидите.
Вслед за «Первой Гидрой» родилась «Вторая» в африканских дебрях, в тех самых краях, где, по преданию, живет существо, похожее на динозавра, ‑ мокеле‑мбембе.
Легко догадаться, что моих «чудовищ» можно увидеть, сфотографировать, наконец попросту испугаться. Но поймать их, не зная секрета, отнюдь не легче, чем поймать солнечный зайчик. Колония собирается и распадается сама собой, а команда «сборки» известна только мне. Я не завидую энтузиастам, которые уже ринулись на поимку моих драконов.
Последним этапом работы с простейшими «первого поколения сборки» было моделирование устойчивой человекоподобной формы. Я не хотел спешить, но такое условие диктовал контракт.
Новая серия экспериментов была развернута уже при Гитлере.
Передо мной оставалось одно серьезное препятствие: необходимость наличия большого водоема. «Гидра‑1» может существовать только в воде, «Гидра‑11» способна выбираться на сушу, но ‑ на очень короткий промежуток времени. Удача, дьявольская удача продолжала сопутствовать мне, и вскоре я сумел получить вид, способный жить и «собираться» на льду или на снегу.
Узнав об этом, «представитель концерна» пришел в восторг.
‑ О, это феноменально! ‑ воскликнул он. ‑ Воин, встающий из толщи льда. Вот она, арийская истина! Ваше исследование, герр профессор, лучшее доказательство теории «вечного льда» и происхождения разума.
Все они, наци, помешаны теперь на мистическом бреде проходимца Горбигера.
Меня представили фюреру. Клянусь, он именно такой, какой бывает на трибуне: чудовищная, ожившая и порвавшая ниточки марионетка. Крошка Цахес ‑ его младший братишка. Когда по ночам меня одолевают кошмары и я начинаю бродить по темной комнате, мне в голову лезет подозрение, что он, этот одержимый, ведущий нацию, а то и весь мир к катастрофе, всего лишь произведение одного из моих коллег, гением своим и силой темного духа осмелившегося сразиться с самим Творцом.
Итак, была разработана новая операция ‑ «Зубы дракона» (надеюсь, Вам известна эта древняя легенда об армии бесстрашных смертников‑головорезов, вырастающих из посеянных в землю драконьих зубов). Однако даже это название (какой намек, какое предостережение!) не образумило меня.
Операция началась. Место действия: Гималаи, Тибет.
Для меня остается загадкой, с какой стати практическому немецкому уму понадобилась вся эта азиатская оккультная мишура. Впрочем, я никогда не задумывался об этом всерьез: не хватало времени.
Меня включили в состав одной из тибетских экспедиций, курируемых самим фюрером. Когда посреди белого ледника медленно поднялась в рост бурая фигура, двое моих спутников (на групповой фотографии они в форме), откинув меховые капюшоны, зааплодировали.
‑ Шлем! ‑ засмеялся один из них. ‑ Ему не хватает стального шлема и арийского меча.
‑ Лучше, если вместо меча у него вырастет «шмайсер», ‑ добавил второй нибелунг.
Все это время, вплоть до прошлой осени, я работал не покладая рук. Я был одержим. Я не замечал, что на площадях горят библиотеки, и не обращал внимания на хриплый, истошный лай, доносившийся из всех радиоточек. Я работал, синьор Булаев. Я просто работал.
Но небеса были милостивы, ниспослав мне, правнуку ослепшего Фауста, еще один, последний шанс.
Это случилось в сентябре прошлого года в Нюрнберге. Волею случая (случая?), то есть не имея на то никакого желания, я попал на почетные трибуны стадиона, где проходило массовое нацистское торжество.
И я прозрел!
К каждому почетному месту бесплатно прилагался отличный цейсовский бинокль.
Когда пять тысяч светловолосых мальчиков и девочек, выстроившихся на арене, дружно крикнули «хайль!» и выбросили вперед руки, я невольно поднес к глазам бинокль ‑ и разглядел их лица!
Синьор Булаев! Меня прошило током! Рубашка прилипла к моей спине, а язык ‑ к нёбу, и галстук показался мне затянувшейся удавкой. «Боже!» ‑ прошептал я и прикрыл веки. Но я вновь поднял их и в линзах с перекрестиями узрел то же самое. Это не было страшным сном, это я видел наяву. Их глаза, синьор Булаев, я не в силах описать.
Когда строй на арене смешался и спустя всего несколько мгновений из бесформенной человеческой массы стала образовываться тысячеголовая свастика, быстро принимая строгий геометрический вид, я чуть не застонал и выронил бинокль.
Вот он ‑ плод моей работы! Вот она ‑ моя идея в ее законченном мировом воплощении. Я оказался тлей перед кастой «микробиологов», оперировавших не культурой клеток, но несравненно большим ‑ культурой нации… Превратить нацию в бесформенную массу одноклеточных и, воздействуя на человеческое сознание радиацией идеи мирового расового господства, объединить всех в одно колоссальное безмозглое чудовище!
Меня трясло.
Синьор Булаев! Я всегда бежал политики, но оказалось, что наука ‑ не более чем отражение политики на низшем уровне организации коллективного мышления. Теперь меня в этом не разубедить.
Я едва добрался до дома, до своего прекрасного особняка, арендованного для меня концерном. Мне дали двухнедельный отпуск.
Не стану рассказывать Вам о перерождении моей души и моих целей, ведь я пишу не дневник параноика, предназначенный для личного психиатра, а письмо коллеге (может статься, это последнее письмо, которое я успею написать в своей жизни).
Мне осталось выполнить одну задачу: сокрушить монстра, которого сам же и создал (как видите, я вполне укладываюсь в рамки литературного образа, что будоражил умы европейских романтиков начала прошлого века). Я ‑ единственный, кто знает все секреты «технологии», и мне ничего не стоило внести в культуру «второго поколения сборки» то, что я называю «фактором нестабильности». В скором времени вся эта нечисть начнет дохнуть, не оставляя хозяевам ни одного шанса на реконструкцию. Главного секрета воздействия на аппарат наследственности, я подчеркиваю, не знает никто, никакие описания методик не позволят даже самым головастым биологам и физикам рейха восстановить всю технологическую цепь. Я, поверьте, сумею заморочить им головы. Я, сын сицилийского кузнеца, крепко державшего под языком секреты своего дела, ‑ я невольно замаскировал и свой секрет, кормивший и мое тело и мое честолюбие. Сицилийцы умеют скрывать от хозяев свои мысли, синьор Булаев, за это я могу поручиться.
Скоро «Проект „Эволюция‑2"» рухнет, как глиняный истукан. Этим, быть может, я заслужу себе прощение на небесах. В конце концов один раскаявшийся грешник дороже десяти праведников, не так ли?
Моя последняя затея будет стоить мне головы, в этом я не сомневаюсь ни на миг. Вас я оставляю на Земле среди живых единственным честным человеком, знающим правду о Маттео Гизе и способным, я надеюсь, замолить его грехи добрыми делами на ниве микробиологии (не смейтесь над этим приступом сентиментальности и патетики: помните, что по сути дела я прощаюсь с жизнью). Я не решаюсь возложить на Вас задание уничтожить обеих «Гидр» и «Зубы дракона», хотя сделать это в принципе не трудно: достаточно одной канистры керосина и немного терпения, чтобы дождаться, пока колония примет форму. Сам я не успею это сделать. Но боюсь, как бы мое желание не было принято Вами за последнюю волю покойного. Вы ‑ честный человек, и у Вас может хватить ума угробить годы в охоте за призраками. Молю Вас, занимайтесь своим делом. «Гидры» и «Зубы дракона» вполне безобидны: без специфического воздействия извне они не способны эволюционировать. Полагаю, что за несколько десятилетий они исчерпают «потенциал наведенной изменчивости» и вымрут или вернутся к состоянию «дикого вида».
Если Вас все же будет преследовать желание взглянуть на моих «детишек», могу дать Вам совет: ищите их в периоды активного Солнца. Что же касается адресов, то они Вам известны.
В заключение небольшой комментарий к фотографиям. Эти люди ‑ великие злодеи. За военных и политиков я не отвечаю. С этими же имею честь обсуждать едва ли не ежедневно научные проблемы рейха. В их руках германская химия, они хотят превратить человечество в стадо кроликов. Запомните их лица и имена, написанные на оборотах карточек.
Если придет День Возмездия еще на Вашем веку, то военным и политикам вряд ли удастся скрыться, ведь они были на виду. Этим типам гораздо легче уйти в тень. Запомните их и помогите каре господней настичь их.
Прощаюсь с Вам коротко, ибо не люблю слезных лобызаний и напутственных речей.
Будьте счастливы!
Ваш Маттео Гизе».

Сон не шел ко мне ночью. Я много думал над этим письмом. Утром я одним из первых постояльцев спустился в ресторан позавтракать, а вернувшись в номер, замер на его пороге в оцепенении. Пока я отсутствовал, здесь был учинен тайный обыск. Он был произведен умело, однако своим вниманием я имею право хвастать так же нескромно, как и памятью.
Я кинулся к своему плащу, висевшему в прихожей, ‑ и похолодел. Сигарный футляр, куда я вновь упрятал фотографии и письмо, исчез из его кармана.
Увы, я не был профессионально подготовлен к хранению разведданных и, вернувшись вечером в гостиницу, забыл об осторожности… Вероятнее всего, именно мой просчет стоил профессору Гизе жизни. Моя вина мучит меня до сего дня с той же силой, что и в то безрадостное утро.
Мой поезд отходил в тот же день вечером, и мне в голову не пришло ничего лучшего, как только найти повод и отсидеться до самого отъезда на территории советского посольства. Я понимал, что этот ход не сможет спасти меня от роковых «неприятностей», и на вокзале меня едва не тошнило от страха… Однако мне было позволено тихо сесть в поезд и уехать в Москву. Дома мне сказали, что я постарел лет на десять.
Вероятно, парижские агенты абвера, забрав письмо и фотографии, решили, что «утечка» без документов и технологических секретов не столь опасна, чтобы устраивать на вокзале какой‑либо серьезный инцидент, тем более что уезжал я вместе с советником посольства.
Спустя пару месяцев я наткнулся в одном западном микробиологическом журнале на имя профессора Гизе, обведенное черной рамкой. Сообщалось, что Маттео Гизе скоропостижно скончался во Фридрихсхафене в результате сердечного приступа… До конца года я не находил в себе сил сесть за серьезную работу.
После войны я встречал имена, сообщенные мне профессором, в списках нацистских преступников. Один из них заслужил виселицу. Еще трое отделались длительными тюремными заключениями. Остальные, в том числе и те, кто был на фотографиях в эсэсовской форме, исчезли в глубинах Латинской Америки и по сей день столь же неуловимы, сколь и «детишки» Маттео Гизе.
Я вновь невольно переворошил свою память, пока спускался по уступам на ледник, стараясь не терять из виду неуклюжую человекоподобную фигуру. Она, грузно переваливаясь с боку на бок, двинулась вверх по склону, но это не обеспокоило меня: «идти» быстрее черепахи «йети» не сможет… если только этот йети не настоящий… Впрочем, из всех «снежных людей», которых мне удалось разыскать в периоды активного Солнца, не попался ни один настоящий, с хребтом, мышцами и видящими свет глазами. Я разуверился в том, что прототип колонии существует в действительности.
Я предвидел, что вновь не успею взять пробу из оформившейся колонии: как случалось и раньше, я пропустил момент «сборки» и начал преследовать «форму» за считанные мгновения до распада.
Когда я сократил расстояние до двухсот метров, «форма» уже по колено «провалилась» в лед. Движение ее прекратилось. «Снежный человек» словно тонул в зыбучих песках.
Бежать по леднику возраст уже не позволял… Когда я настиг колонию, она уже успела раствориться во льду. Я разозлился и отшвырнул прочь вынутые из карманов пробирки. Распавшаяся «форма» ничем не отличалась от скопления широко распространенных жгутиковых.
Я перевел дыхание. Передо мной на леднике осталось только коричневое пятно, след тупиковой «второй эволюции» человеческого разума.

This file was created
with BookDesigner program
bookdesigner@the‑ebook.org
11.03.2009